Любовь на линии огня

Ночные ведьмы

  65-летию Победы

БЕМ
   

Любовь на линии огня

 

Надя Попова

 

 

...Они уходили вслед за солнцем. Только солнце на рассвете "возвращалось", а они - не всегда: 33 девушки не вернулись из полета... А Надя словно в рубашке родилась: 852 боевых вылета - и ни одного ранения. Хотя летала она на самолете под номером 13.

  В их однообразной жизни случались просветы - военно-полевых романов на фронте было немало: перед лицом смерти, готовой сразить в любую минуту, люди тянулись друг к другу. Но редко кому посчастливилось пронести свою фронтовую любовь через всю жизнь. Наде Поповой выпало такое.

 Однажды ее самолет загорелся в воздухе. Но - не поверите! - ей и тут повезло: и не только в том, что она успела выпрыгнуть из горящего самолета, но и в том, что именно в тот день она встретила свою судьбу в лице летчика-истребителя Семена Харламова. Он тогда сбил очередной "Мессер", но и его "ястребку", да и самому ему тоже досталось. Раненный в лицо и весь залитый кровью, он все-таки сумел посадить свой "ЯК" на брюхо в расположении наших войск. Примчалась санитарная машина. Срочно - без наркоза - удалили пулю из щеки. А в теле, как оказалось, застряло 52 осколка! "Почему не выпрыгнул?" - спросили его потом. "Хотел сохранить самолет", - ответил Харламов.

А Надя, оставшись без самолета, но живая и невредимая, догоняла свою часть на полуторке. По дороге поравнялись с санитарной машиной. "Кого везете?" - поинтересовалась. "Раненого летчика", - ответила медсестра. И поехали дальше вместе. На первом привале Надя подошла к санитарной машине и увидела раненого, гревшегося на солнышке. - Голова вся забинтована, - вспоминает Надежда Васильевна, - видны только белые зубы да из прорезей в бинтах - озорные карие глаза. Ему было тогда немногим больше двадцати. Так мы познакомились. После привала отправились дальше: я - на полуторке, он - на санитарной машинеНаконец она нашла свой авиаполк. Это означало - пора расставаться, а она уже так привязалась к нему, хотя и лица-то его не видела - одни глаза, губы да кудри. Боевые подруги встретили ее восторженно - ведь они думали, что она погибла. "А кто этот исполин?" - спросили, перехватив Надин прощальный взгляд на Семена. И тут она сглупила - боясь, что выдаст свою тайну, равнодушно пожала плечами: "Да так, попутчик, тоже, между прочим, летчик". И, не простившись с ним, бросила на ходу: "Пишите, Сеня!" Практически это означало: прощайте навсегда. Куда писать? Да и жили-то тогда одним днем...

  До конца дней своих не прощу себе этого малодушия, - досадует на себя и сегодня Надежда Васильевна. - Боже, как мне хотелось тогда поцеловать его!.. С  той встречи прошло больше года. Женский полк, разместившийся в казачьей станице, совершал ночные полеты с чужого - "мужского" аэродрома. Как-то в диспетчерскую к Наде прибежала механик Аня Шерстнева: "Товарищ командир, вас там красавец какой-то спрашивает. Не то моряк, не то летчик..."Сердце подсказало: он. Едва удержалась, чтобы не побежать. Да, это был он. В странной черной шинели без пуговиц, в старой пилотке. "Здравствуй, - смущенно сказал он. - Если не забыла - Семен Харламов. Услышал, что тут женский полк по ночам орудует, никому спать не дает - дай, думаю, узнаю, не Надя ли Попова здесь командует?"

 - Значит, мы на вашем аэродроме? На чем же ты теперь летаешь?

 - Летал - поправил он, - на "ястребке". - Почему - "летал"?

 - Опять сбили меня. (А о том, что сам он на своем "Яке" сбил семнадцать вражеских самолетов, - умолчал! - Л.А.). Видишь, в чужой одежде пока хожу - своя сгорела..Не дали им тогда наговориться - на полуслове прервала команда: "Эскадрилья - на вылет!" Она бросилась к самолету. Вернулась и поцеловала его на виду у всех. Была не была!... Вскоре его снова сбили, и хотя он опять успел выпрыгнуть из пылающего самолета на парашюте, одна нога обгорела до кости. Он был без сознания, его подобрали и доставили в госпиталь вблизи аэродрома. Он лежал и слушал по ночам рокот самолетов. И все думал: придет ли Надя? А она тоже ждала его, не зная, что он здесь, рядом...

 В третий раз они встретились в тылу: она прилетела ненадолго - ставить на свой самолет бронированную спинку и дополнительный бачок, а он - за новым "Яком". Она - уже младший лейтенант, а он - все еще старшина. Она - в аккуратной, ладно пригнанной форме, он - в кожанке, пробитой осколками и местами обгоревшей: от их полка после последнего боя в живых осталось всего несколько человек. До конца войны были у них еще две короткие случайные встречи. А в основном узнавали друг о друге по фронтовым газетам. То сообщают, что "сегодня ночью отличалась летчица Надежда Попова", то пишут о "беспримерной храбрости пилота Семена Харламова". Но однажды во всех газетах Советского Союза, на первой полосе их имена были опубликованы рядом, в одном Указе Президиума Верховного Совета СССР - о присвоении им обоим звания Героя Советского Союза. Это было 23 февраля 1945 года.

 - Этот указ, - смеется Надежда Васильевна, - можно сказать, поженил нас, он у нас - вроде брачного свидетельства. А встретились мы уже под Берлином, и ему осталось только спросить: "Когда?" 10 мая 1945 года на стене рейхстага они "расписались": "Надя Попова из Донецка", "Семен Харламов из Саратова". И именно этот день всю свою жизнь считали днем своего бракосочетания.

 

 

 

-Наташа Меклин

 

"На праздничный вечер к нам в гости приехали ребята из соседнего полка, наши «братцы». Они тоже летают на самолетах По-2. И командир их приехал, подполковник Бочаров. Этот братский полк базируется недалеко от нас в соседней станице. Мы часто бомбим одни и те же цели, иногда летаем с одного аэродрома.

Совсем неожиданно я встретила Сашу Громова. Сашу, с которым вместе учились в аэроклубе. Тогда, перед войной, я уехала из Киева в Москву, в авиационный институт, а Сашу и других ребят направили в летное училище. Они мечтали стать летчиками-истребителями. Но не успели: началось отступление и всех курсантов разбросали по авиационным полкам. Теперь Саша — штурман в полку По-2.

Саша такой же, как и был, только возмужал немного. Высокий, широкоплечий, с добрым и мужественным лицом. У него темные глаза, такие темные, что даже зрачков не видно, энергичный подбородок и крупные, красиво очерченные губы. Черные вьющиеся волосы падают на лоб.

— Я узнал, что ты здесь, и приехал, — сказал он. [198]

Мы стали вспоминать аэроклуб, школьные годы, друзей — то время, когда еще не было войны и когда казалось, что впереди все так легко и прекрасно...

...Кончились полеты. Мы, курсанты аэроклуба, едем в город. Мчится по шоссе грузовик. Мелькают пригороды Киева. Ближе к городу — заводы. В кузове тесно. Мы все стоим, держась друг за друга.

Я стою у самой кабинки, облокотившись на крышу. Рядом Саша. Он держит мою руку в своей большой теплой ладони, и я чувствую, какой он сильный и ласковый. Ветер растрепал мои косы, и длинные пряди волос бьются о Сашину щеку. Я стараюсь отодвинуть голову, а Саша наклоняется еще ближе...

Прошло всего два года с тех пор. Но как давно это было!

   Полетов нет: еще не подвезли бомбы. Наземный эшелон в пути, поэтому летчикам самим приходится дежурить у самолетов. Над площадкой, где рассредоточены наши По-2, висит луна. Поле, покрытое свежим, недавно выпавшим снегом, залито бледно-голубым светом.

Сразу же за нашими самолетами стоят самолеты «братцев», которые тоже прилетели сюда, за Терек. Я медленно хожу вдоль самолетов, мягко ступая унтами по снегу. Вместе со мной движется моя тень. Она совсем короткая: месяц высоко, почти над головой. Я стараюсь наступить на нее, но она ускользает все вперед, вперед... [203]

Саша Громов тоже дежурит сегодня. Мы с ним виделись вечером в столовой. Я знаю — он придет ко мне. И, улыбаясь неизвестно чему, я снова охочусь за собственной тенью... Вскоре он приходит, большой, похожий на медведя, в комбинезоне с широким меховым воротником и в мохнатых унтах.

— Давай дежурить вместе.

Я рада ему. Мы идем рядом: теперь по снегу скользят две тени — одна короче, другая подлиннее. Возле моего самолета останавливаемся.

Тихо. Поблескивает обшивка крыла. Накрытый чехлом мотор и лопасти пропеллера, торчащие в стороны, кажутся огромной птицей, которая приготовилась взлететь. Сегодня тишина особенная. Немцы бегут, и у меня такое ощущение, будто на время раздвинулись тучи войны и стал виден светлый кусочек мира...

Мы стоим, облокотившись на крыло. Говорить не хочется. Я чувствую на спине тяжесть Сашиной руки и даже через меховой комбинезон ощущаю ее тепло. Нам обоим хорошо. И нет никакой войны.

Внезапно воздух сотрясает взрыв. Мы гадаем, что бы это могло быть. Но все опять спокойно, и мы забываем о взрыве. Проходит час, и еще один. Луна за это время опустилась ниже, тени стали длиннее, подморозило. Вдали раздались голоса: это идут нас сменить...

 

Ночью немцы бомбили аэродром «братцев». Леша Громов был дежурным по полетам. Все, кто находился на старте, бросились рассредоточивать самолеты. А бомбы падали, и дрожала земля от взрывов.

После короткого перерыва снова бомбежка. Ребята прятались в воронках.

Спасая самолеты, Леша бегал по полю и прыгнул в воронку слишком поздно: его ранило осколками... Ранило тяжело.

   Всех пострадавших увезли в Краснодар, в госпиталь.

На следующий день, когда стало известно о несчастье в «братском» полку, я полетела в Краснодар. Заодно мне дали какое-то поручение.

            Приземлившись на большом аэродроме, я порулила в ту сторону, где на краю поля стояли брезентовые палатки .с красным крестом. Там я надеялась узнать, куда увезли раненых. Оказалось, они были еще здесь, в палатках.

Почти все ребята были ранены сравнительно легко. И только у Леши серьезное ранение. В руку и поясницу. Он лежал на животе и не мог ни поворачиваться, ни даже шевелиться. Бледный, с огромными глазами, глубоко за­павшими, он приподнял с подушки голову и попытался улыбнуться.

- Леша... Как ты чувствуешь себя?

Я присела на корточки, чтобы ему не нужно было поднимать голову.

- Ничего... Все будет в порядке.

- Сильно тебя?.. Тебе очень больно?

      Вопросы были глупые. Я и так видела, что ему плохи и он сдерживается, чтобы не стонать. На лбу у него бисе­ром выступили капельки пота. Мне хотелось плакать. Почему их тут держат, не везут в госпиталь? Говорят, что там все переполнено, но к вечеру будут места...

Я смотрела на Лешу глазами, полными слез. Еще не­давно мы с ним ходили по обрывистому берегу, слушали рокот моря. Радовались, что освобожден наш Киев. И вот лежит он передо мной неподвижно, сильный, большой Лешка, лежит с глубокой раной, совсем беспомощный, и старается делать вид, что ничего серьезного нет. Даже пытается улыбнуться...

      - Ты... не смотри на меня...... так...

Я проглотила слезы, но губы мои задрожали, когда я попробовала что-то произнести.

Леша заметил и стал успокаивать меня:

- Не надо... Что ты? Лешка еще летать будет Как ты...         

Я знала: он тренировался, чтобы стать летчиком. Он не хотел отставать от меня.

      - Ну конечно, будешь. Только выздоравливай.

      Он прикрыл глаза. Ему трудно было напрягаться.

   Я наклонилась к нему и поцеловал а в холодный лоб.

           Наташенька...

Я прилечу к тебе, Леша. Держись... Поправляйся. До свидания. До скорой встречи.

До скорой...

Но прилететь к нему мне не удалось. Шло наступление, мы много летали. А через некоторое время мне сказали, что Леша умер. От гангрены. Рана оказалась слишком глубокой: были повреждены внутренние органы.

До последнего вздоха он находился в сознании и гово­рил обо мне... Он знал, что умирает.

      _ Был Лешка, и нет его, - повторял он. Лежа на животе и повернув голову набок, он все смотрел и смотрел на кусочек синего неба, где, он знал, ему никогда уже не бывать.

      Его похоронили на краю аэродрома, где находилось небольшое кладбище. Здесь хоронили летчиков.

      Потом я летала в Краснодар опять. На простой дере­вянной пирамиде была прикреплена его фотография.

      Я долго  стояла над могилой и смотрела на размытые дождями черты Лешиного лица...

 

Ира Себрова

 

 

На берегу Каспийского моря, в городке Хачмасе, размещались подвижные авиационные мастерские ПДМ-44. Сюда доставлялись самолеты, которые уже нельзя было отремонтировать в полевых условиях. Первыми перегнали в ремонт свои самолеты экипажи Иры Себровой и Ольги Санфировой.

Небывалое событие: прилетели девушки - в мастерских до это­го видели только летчиков-мужчин. Даже начальник мастерских, капитан Бабуцкий был удивлен, узнав, что на фронте воюет целый женский авиаполк. Да как воюет! Прилетевшие девушки имели бо­евые ордена. По такому случаю, он отдал распоряжение отремонти­ровать оба самолета вне очереди.

За ремонт принялась самая лучшая бригада старшины Алексан­дра Хоменко. Мастера старались вовсю, и на третьи сутки самоле­ты были полностью отремонтированы. Девушки тепло поблагода­рили и улетели в полк.

За трое суток пребывания в мастерских молодые мастера и де­вушки познакомились и подружились. Из разговоров Саша Хомен­ко узнал, что в женском полку из-за боевых потерь не хватает само­летов. С грустью девушки говорили, что некоторые экипажи ходят "безлошадными". У старшины-бригадира родилась идея собрать в подарок женскому полку самолет У-2. Посоветовавшись со своими ребятами, он попросил разрешения у начальника. Бабуцкому идея понравилась, тем более готовилось большое наступление на Кав­казе, и еще один самолет, пусть даже не очень большой, был бы хо­рошим подарком фронту, и он дал "добро".

Работа закипела. Днем бригада Хоменко ремонтировала плано­вые самолеты, а по ночам делала "подарок". Решено было полно­стью собрать самолет к 25-й годовщине Октября.

Самолет был почти готов - осталось довести его и проверить в воздухе - в этот момент в мастерские прибыл полковник из кавале­рийского корпуса. Заметив в цеху новенький исправный самолет, он потребовал:

-У меня нет времени ждать, пока вы отремонтируете мою ма­шину. Нарисуйте подкову на борту вот этого самолета, он указал рукой на "подарочный", а свой самолет я оставляю взамен. И он похлопал по обшивке, как по крупу коня. Замены часто практико­вались в мастерских. Обстановка на фронте того требовала, но тут был особый случай, "подарочный". Хоменко отправился к на­чальнику.

- Товарищ инженер-капитан, что хотите со мной делайте, но я не отдам "подарочный" в кавалерию.

- Товарищ старшина, кто  вам сказал, что подарок собираемся кому-то отдавать? Командование кавалерийского корпуса просило срочно отремонтировать их самолет или заменить другим, это вер­но. Но подарок трогать не будем. Чтобы новый самолет никому не достался и не мозолил глаза, вывозите-ка его на аэродром. Сегод­ня из женского полка прибыл в ремонт еще один самолет, привела его летчица Марина Чечнева. Пусть она облетает "подарочный", а завтра, старшина, вылетайте с "подарком" в женский полк, а с ка­валерией мы договоримся.

- Есть вылететь в женский полк!

     Хоменко, обрадованный, вернулся в бригаду. Через час само­лет, на борту которого было написано: "Лучшему комсомольскому экипажу", вывезли на аэродром.

     - Кто здесь Саша Хоменко?- спросила симпатичная, темноволо­сая, стройная летчица, входя в цех ремонта самолетов.

     - Я Хоменко, - ответил Саша.

- Марина Чечнева! Я и мой техник Маша Щелканова прибыли в ваше распоряжение. Это, во-первых. А во-вторых, я привезла вам большой привет и... письмо.

     - Спасибо. Я давно жду вестей из дома. Давно жду,- Хоменко принялся старательно вытирать руки ветошью. - Но зачем же так громко об этом говорить?

     - Нет, нет, старшина, так письмо вы не получите. Письмо не из вашего, а из нашего дома! Пляшите или пойте.

     - Пляши, пляши, Сашка! Иначе не видать тебе письма,- подзадо­ривали ребята своего бригадира.

_Помилуйте, братцы. Я лучше вечером спляшу, когда музыка будет . А здесь что? Работать надо, а не плясать. Придете к нам вече­ром? - обратился он к летчице.

- Я согласна,- сказала Марина и протянула письмо.

- Только уч­тите: у меня хорошая память. Если обманите и не спляшите, то рас­скажу одной чернобровой, и она вам больше не станет писать.

 

Катя Рябова


 

 

 

Штурман эскадрильи Катя Рябова прилетела в станицу Ахтанизовскую, чтобы в штабе дивизии оформить путевку в санаторий на 10 дней. Привезла ее летчица Августина Артемьева, недавно прибывшая в полк. Здесь же, в Ахтанизовской, стоял полк штурмовиков. Не успели девушки осмотреться, как к ним подошли два летчика.

— Разрешите, девушки, с вами познакомиться. Что-нибудь вам помочь? Мы слышали о женском полку. Ночью вы пролетаете прямо над нами.

Это были два неразлучных друга Сивков и Есауленко. Завязался разговор. Узнав, что Катя едет в Кисловодск, Гриша Сивков обрадовался.

— Да ведь и я там скоро буду! Обязательно вырвусь на пару дней...

...В Кисловодске они встретились, познакомились ближе. Два дня гуляли вместе по парку, по окрестностям. Оказалось, оба любят математику. Катя, бывшая студентка мехмата МГУ, сразу решила задачу, над которой долго и безуспешно бился Гриша. Спустя два дня он улетел, пообещал Кате:

— Буду писать тебе. Каждый день. Станешь отвечать?

— Посмотрим, — уклончиво ответила она, но, увидев на лице его разочарование, добавила: — Буду. Изредка...

...В одном из писем Гриша попросил Катю как-нибудь пролететь над его аэродромом после первого вылета на задание. Он будет сигналить ей карманным фонариком. Смущаясь, Катя рассказала об этой его просьбе своему командиру Марине Чечневой. Марина ответила:

— Пиши своему штурмовику, что пролетим над ним в следующий понедельник, если будет летная погода.

Но в следующий понедельник боевая работа началась позже обычного, и Катя волновалась, будет ли ждать ее Гриша в три часа ночи... Вот и аэродром впереди. Снизившись, Марина перешла на бреющий полет. Обе искали огонек фонарика. И вот — увидели.

— Ну, Катя, сейчас мы испортим колесами его прическу!

Марина помигала бортовыми огнями, снизилась до нескольких метров, и Катя увидела мигающий огонек совсем близко. Почти у самого самолета промелькнула темная фигура.

— Гриша! Здравствуй! — крикнула Катя.

...После войны Гриша Сивков нашел Катю. На его груди были две Золотые Звезды Героя Советского Союза и одна у Кати. С авиацией он не расстался. И с Катей Рябовой тоже

Нина Реуцкая

   

ВСТРЕТИМСЯ НА ТОЙ СТОРОНЕ

Темная январская ночь, мутная и сырая. Видимость отвратительная. На земле только изредка мелькнет ого­нек или зажжется фара машины.

В эту ночь наша артиллерия и авиация обеспечивают высадку морского десанта в Керчи. Задача самолето «ПО-2» - бомбить вражеские прожекторы и артиллерий­ские точки на берегу.

Я вглядываюсь в темень ночи - и ничего не вижу, решительно ничего. Куда ни посмотришь - вправо, влево, на землю или вверх - всюду одинаково темно. Голубова­тые выхлопы пламени из патрубков освещают впереди небольшое пространство вокруг мотора, и похоже, что в воздухе густая дымка. Да, вероятно, так и есть.

Но едва я долетаю до Керченского пролива, как сразу попадаю в мир огня. Стреляют на земле и в возду­хе. Рвутся бомбы, бьет артиллерия, сыплют мины «ка­тюши».

Я лечу над проливом. Вижу, как плывут наши бес­страшные десантники к Керчи. На катерах, на каких-то неповоротливых лодчонках. Плывут прямо к пристани, к самому центру изогнутого полукругом берега. В лоб. А с берега, скрещиваясь, их освещают прожекторы.

Бьют по ним минометы, пулеметы. Длинные трассы бе­гут к ним сразу с нескольких сторон. Катера отстрели­ваются.

Вот подожгли один катер. Второй, третий... Стелется дым по воде. Жутко смотреть сверху на то, как они горят. Горят и упорно плывут вперед. А ведь там, на катерах,­ люди.

       Моряки... Они проезжали через наш поселок, веселые, крепкие парни. Заходили к нам знакомиться.

- Сестрички, встретимся на той стороне, в Крыму,­ говорили они, прощаясь, и махали бескозырками из ма­шины.

А Володя, молодой" еще безусый паренек, весь в татуи­ровке, никак не хотел уезжать: уж очень понравилась ему Нина - мой штурман. Он без конца говорил ей что-то,

обещая написать письмо, а она посмеивалась и торопи­ла его:

       - Иди, иди - вон машина твоя уезжает! Догонять придется!

Володя шел к машине, оглядываясь, и все повторял:

- Там увидимся, на той стороне!

       Сначала он говорил это убежденно, но чем ближе подходил к машине, тем неувереннее становился его голос.

Забравшись в кузов, он уже нерешительно спрашивал:

- Там, на той стороне, увидимся?..

На следующий день от него пришло письмо. Передал его какой-то артиллерист, приезжавший в наш поселок.

«Братишки» шлют привет всем девчатам. Они готовятся к высадке,- сказал он.

Нина обрадовалась письму, хотела ответить, но адреса не оказалось. Да и какой там адрес, когда моряки гото­вились. С боями высаживаться в Керчи...

     И вот они горят. И ничем, ничем нельзя им помочь!

Я не могу оторвать глаз от одного катера. Охваченный огнем, он постепенно отстает от остальных, кренится на­ бок. Что там сейчас происходит? А может быть, на этом катере Володя?

Вспомнилось, как он, стоя в кузове грузовика, мял в руках свою бескозырку, сам этого не замечая, и нереши­тельно говорил: «...на той стороне... увидимся.»

 

...я слышу Нину по переговорному аппарату, но не сразу понимаю, о чем она так взволнованно спрашивает:

     - Наташа, они потонут? Неужели потонут?!

     - Может быть, как-нибудь спасутся ,-отвечаю ей, хотя совершенно ясно, что такой возможности нет.

Прожектор, который держал в своем луче пылающий катер, бросил его и переключился на другой. Наш само­лет приближался к прожектору. Под лучом, низко навис­шим над водой, плескались волны. В освещенной полосе клубился белый дым. Я всеми силами души ненавидела его, этот длинный скользкий луч, ползавший по заливу.

     Внизу, у самого основания луча, ярко блестело зеркало.

     - Целься в него!

     - Я сначала две. Поберегу остальные,- сказала Ни­ночка.

Это она о бомбах. Она уже приготовил ась нажать ры­чаг бомбосбрасывателя, как вдруг зеркало погасло. Вид­но, внизу испугались.

     - Вон впереди - пулемет! Как раз строчит по ка­теру...

Пролетев еще немного, мы ударили по пулемету. Он замолчал. Зато прожектор, тот самый, опять вспыхнул. у нас были еще две бомбы, Нина специально их оставила, и мы, подкравшись к нему по возможности тихо, бросили на зеркало эти бомбы. Луч погас и долго потом не вклю­чался.

В других местах - то там то сям - прожекторы за­жигались на короткое время, но быстро гасли. На всем побережье методически рвались бомбы. Это действовали наши «ПО-2».

Мы буквально висели над прожекторами, не давая им работать. Тогда немцы решили ,осветить десант сверху. Прилетели вражеские самолеты, повесили над заливом светящиеся авиабомбы. Стало светло как днем, и весь десант как на ладони...

А катера - все ближе и ближе к городу. Первые уже у самой пристани. Кинжальный огонь. Скрещиваются огненные трассы. Сейчас десантники будут прыгать в во­ду и высаживаться на берег, штурмом беря пристань. По вражеским позициям пробегает огненная волна: это дают последний залп наши «катюши».       В ту ночь морская пехота захватила часть города и соединил ась с нашими войсками восточнее Керчи.

Потом, спустя некоторое время,мы все-таки встретились с моряками. На той, на крымской стороне. Но Воло­ди среди них уже не было...

 (Кравцова Н.)

Нина Ульяненко

Приближался рассвет, но на востоке было темным-темно. У косы Чушка мы опять встретились с черными облаками, набитыми мокрым снегом. Они проносились  над землей, как самолеты на бреющем. Мы вошли в снегопад, в клубящийся вихрь. Ульяненко прицепилась к дороге и вела машину низко-низко над автомобилями, бегущими к фронту. Вот и аэродром. Летчица пошла на посадку. Стрелка высотомера отсчитывала последние метры, Как они дороги в этот момент летчику! Расплывчатый свет врывается к нам в кабины. Колеса будто прилипают к земле и, шурша, катятся вдоль тусклых фонарей. Земля. Как она мила и как бывает порой беспощадна! Мы рулим к своей стоянке. На аэродроме тишина.

— Уже все давно сны видят, а вы где-то болтаетесь. Что случилось? — В голосе Маменко слышатся слезы. Ульяненко отвечает спокойно:

— Ничего не случилось. Фрицев бомбили.

— Но другие возвратились с бомбами. Снегопад густой.

— Верно, снегопад. А бомбить можно.

— Ненормальные, — буркнула Маменко.

Я молча помогаю зачехлить и закрепить машину. Махнув на прощание рукой Верочке, плетусь за Ульяненко. Вокруг удивительно тихо, и мне странно слышать эту мягкую всеобъемлющую тишину. С неба, покрытого облаками, сыплется легкая изморось. Не верится даже, что всего лишь около получаса назад мы мчались в мутной мгле. Ну и тишина на земле! Я слышу, как шлепаются о землю сорвавшиеся с намокших веток капли, как шелестят, удаляясь от нас, шаги Веры Маменко.

Все вокруг тускло-серое: и зябкий свет зимнего рассветного утра, и льдистый блеск дороги. Все вокруг рыхлое: низкие облака и земля, тишина и усталость. Затекшие ноги ведут медленный счет шагам. Сердце глухо стучит. Знакомая дорога с аэродрома кажется до бесконечности длинной. Ни начала, ни конца...

Я бреду рядом с летчицей, трудно перебирая лоскутки мыслей, пестрые, куцые, свалявшиеся вместе... То [95] вспоминается дом, то раненые в военно-санитарном поезде, где я начинала свой армейский путь, то полеты... Меня грызла какая-то неудовлетворенность: сколько оставлено дел недоделанных, книг непрочитанных... Все оставлялось на другой раз. Но другого раза не будет. Если и уцелею, то стану старше, стану иной.

Ульяненко останавливается, чиркает спичкой. Маленький огонек освещает на секунду ее нахмуренное, измученное лицо. Я вижу, как рядом со мной плывет в воздухе багровая точка — огонек папиросы. И все это уже было где-то со мной: и ночь, и изморось, и идущая рядом Ульяненко, и плывущая в воздухе багровая точка. Словно замкнулся круг и я возвращаюсь в исходный пункт. И все же, как тогда, когда погибла Дуся Носаль, мне трудно молчать, почти невозможно молчать, но я молчу, и мне тяжело. Прозябшие, голодные, усталые, мы добрели до шоссе и присели у обочины, подстелив под себя газеты. Ждем попутную машину, не в силах больше двигаться.

— Ты ужинала?

— Нет.

Я достаю из кармана бутерброд с котлетой. Повертев, делю пополам и протягиваю Нине.

— Спасибо.

— На здоровье.

Пожевали. Помолчали.

— Послушай, Нина...

— Тс-с-с, — приложила она палец к губам. — Слышишь? Птички...

Я с недоумением посмотрела на нее и прислушалась. В ветках кустарника жалобно и грустно перекликались две птицы. Словно бы искали одна другую и никак не могли найти.

— Они плачут, — сказала Нина. — Ты послушай только. У них горе. — Она тяжело вздохнула. — Все плачут. Люди, птицы, земля... [96]

От ее тона у меня побежали мурашки по спине и появилось смутное подозрение: у нее что-то произошло.

— Что с тобой?

— Петровича сбили.

Я онемела. От стыда хоть провались сквозь землю. Ох и дура! Какая же я дура! Не разглядела, какую боль, тяжесть носит близкий человек. Петровича, летчика из полка тяжелых бомбардировщиков, Нина очень любила, я знала это.

— Ну и ночка была у нас! — Нина обняла меня за плечи. — Расскажи кому — не поверит. Но я ничего не могла с собой поделать. Одно желание — бить их... Словно во сне вся ночь. Сейчас очнулась: тяжело... А жить надо, бить их надо. Ты не обижайся на меня."(Голубева О.)

Оля Санфирова

 

 

"Через два десятка лет я случайно столкнулась лицом к лицу с бывшим командиром дивизии. Он почти не изменился. Плотная спортивная фигура, уверенная и прямая посадка головы, смуглое лицо с выдающимися скулами, пристальные темные глаза и плотно сжатые губы — все это было очень знакомо. Генерал торопился, и я, опаздывая, мчалась на работу. Хотела пробежать мимо: вряд ли он помнит меня. Но он встал на моем пути и удивленно воскликнул:

— Стрекоза?!

Я смутилась.

— Ну-ну, не обижайся. Действительно, так много лет прошло. И ты стала солидной женщиной. Хотя и мчишься несолидно.

— Боюсь, студенты разбегутся.

— Преподавателем, значит?

— А вы? Здесь живете?

— Нет, в командировке.

— Приходите в гости. Вот адрес.

Он пришел задолго до назначенного времени. Я только позже поняла, почему генерал пришел пораньше: он знал, что к назначенному времени соберется вся моя семья, придет Саша Яраков, из братского полка, с женой, и разговор пойдет общий. А он хотел застать меня одну, чтобы поговорить с глазу на глаз. Накопилось, видно, у человека.

Растерявшись, я не знала, чем занять гостя, и, сунув ему в руки альбом с фронтовыми снимками, поспешила на кухню закончить приготовления к ужину.

Вернувшись в комнату, я застала генерала с фотокарточкой в руках. Он пристально ее разглядывал. «Кого это он изучает?» — подумала я, но спросить постеснялась.

— Я любил Лелю, — вдруг неожиданно сказал генерал. — В те годы, где бы я ни был — в небе или на земле, — думал о ней. Когда прилетал к вам в полк, мне хотелось хотя бы взглянуть на нее.

Что он говорит! Я боялась шелохнуться, вспугнуть его. И в то же время мне было как-то неловко: несмотря на изменившееся положение, я не могла воспринимать его как товарища. Хотя годы как-то сравняли нас, он все равно оставался для меня командиром.

— В вашем полку было много красивых девчат, но Леля...

Я сразу же мысленно представила Санфирову, командира второй эскадрильи. Среднего роста, стройная. С тонкой  талией, стянутой широким ремнем. Кожа ее лица и шеи смуглая и нежная, несмотря на ветры и непогоду. Карие глаза ласково и доверчиво глядят на людей из-под ломаных густых черных бровей. Всегда спокойная. Вот только однажды голос ее сорвался.

— Уйдите! — резко крикнула она девчатам, которые радостно тормошили ее и Руфу Гашеву. — Уйдите! Не то заплачу...

Они только что живые и невредимые выбрались из-за линии фронта и шли по улице станицы в грязных комбинезонах. Мы сразу поняли, что им пришлось много ползти, пробираться к своим. На том участке, говорили, не то что человек — мышь не проскользнет. А тут двое прошли — есть чему поражаться. Идут невредимые, только смертельно усталые, пошатываются, как пьяные. А улетали веселые. Был канун 1 Мая, и в полк только что привезли новую форму с погонами. Перед вылетом пытались в маленькие зеркальца себя разглядеть: идут ли погоны? На 1 Мая митинг был назначен, артисты должны были приехать... Но праздника не получилось.

Мы ждали трое суток невернувшийся экипаж, а ночью, пролетая, ракеты давали, искали. И вот они объявились. Это ли не праздник!

Экипаж Санфировой подбили недалеко от линии фронта, но как раз в месте большого сосредоточения войск противника. К их счастью, местность оказалась овражистой, густо заросшей кустарником. Самолет упал в густой кустарник. Это и смягчило удар. Нужно было принять немедленное решение, не растеряться.

Но куда идти? Надо поскорее уйти от самолета — это прежде всего. Они побежали. И вдруг впереди услышали голоса. Вжались в землю. Совсем близко прошли два фашиста. Санфировой показалось, что они посмотрели в их сторону. От волнения перехватило дыхание, тревожно забилось сердце. Немцы остановились на насыпи железной [184] дороги, оглядывая все вокруг. Санфирова потянулась за пистолетом. Ее охватила ненависть. «Убить!» — мелькнула мысль. Под локтем хрустнула ветка. Гашева легонько коснулась руки летчицы, погладила ее: не надо. Тишина. Подул легкий ветерок, и листья вокруг зашептались. Необходимо как можно осторожнее пересечь эту железную дорогу. А там, похоже, немецкие патрули через каждые пятьдесят метров разгуливают. Идти было опасно. Но они все же пошли.

Ящерицами переползли дорогу. Несколько пуль шлепнулось справа впереди. Вокруг было ровное поле. На востоке стало розоветь небо. До восхода солнца оставалось не меньше часа, и за этот промежуток времени надо найти убежище. Лежали, распластавшись на земле, и думали: куда, ползти? И вдруг — о счастье! — кваканье лягушек. Значит, рядом болото. Поползли на лягушачью песню. Около небольшого болотца обнаружили размытую водой яму, вокруг нее поднимались густые заросли кустарника. Наломав тихонько веток, девушки устлали ими глинистое дно и прилегли. Заснули тотчас. Они проснулись к вечеру. Ломило все тело. Мучили голод и жажда. Санфирова с отвращением прополоскала рот мутной болотной водой и, осторожно раздвинув кусты, стала осматриваться. По дороге взад-вперед сновали машины с вражеской пехотой, ползли, громыхая, танки. Где-то недалеко шел артиллерийский бой. Несколько в стороне летчица обнаружила извилистый овраг, ведущий на восток.

С наступлением темноты Ольга с Руфиной поползли по этому оврагу. Они только попытались встать на ноги, чтобы хоть немножко пошагать, как тут же автоматная очередь заставила их затаиться, прижаться к земле. Потом они снова поползли. Так, метр за метром, от кустика к кустику, они продвигались на восток. Отдыхали каждые полчаса. Санфирова ложилась навзничь и глядела в усыпанное звездами небо. Оно было сплошь иссечено [185] линиями трассирующих пуль. Над ними пролетали По-2, и им хотелось крикнуть: «Мы здесь! Возьмите нас!»

Перед самым рассветом, переждав, пока проедут мимо фашистские автомашины, осторожно переползли через дорогу. Снова скатились в какой-то овраг, нашли глубокую воронку от авиабомбы и забылись в тяжелом, неспокойном сне. Ольга проснулась от толчка в бок. Руфина вспомнила, что у Санфировой день рождения, и в своих многочисленных карманах насобирала десятка два отсыревших семечек.

— Поздравляю! — шепнула она в самое Олино ухо, подавая семечки.

— Спасибо.

Появилось вдруг какое-то странное чувство: вались на нее хоть все небо, хоть разом, всей громадой, хоть черепками, — она, вопреки всему, будет праздновать: предастся отдыху, мечтам, воспоминаниям. У нее все есть для праздника: время, десять отсыревших семечек, болотная вода, в которой они сидят. Да вот и еще один подарок — Руфа подарила обойму патронов. Что еще надо? Полное летное счастье...

Она понимала, что надо гнать мысли об их отчаянном положении, а то не хватит мужества идти. Надо заставить себя вспоминать все самое счастливое, что было в ее жизни, чтобы удесятерить волю к борьбе. И она стала вспоминать годы учебы в Тамбовской летной школе, своих товарищей, книги, которые она любила... Руфу заставляла рассказывать ей о Московском университете, о студенческих вечерах, об отчаянных спорах о природе подвига, о возможностях человека...

Потом они задремали. Наступившие сумерки заставили их подумать о дальнейшем пути. А сил не было. У Ольги гудела голова. Поташнивало. Ноги уже не слушались, но усилием воли они заставляли их двигаться. Пробирались сквозь колючий кустарник, через овраг, противотанковый ров, через кучи сваленных деревьев, [186] «форсировали» два ручья. К рассвету подползли к какому-то рву. Повернув голову вправо, Ольга увидела трех человек. Что это? Мираж? Нет, то были свои! Только ночью наши отбили эту позицию у врага. Девчат накормили перловкой. От отдыха летчицы отказались: скорее в полк!

И вот они, грязные, уставшие, бредут среди своих, боясь расплакаться на глазах у всех. На резкое «Уйдите!» никто не обиделся...

 

* * *

 

Одно за другим всплывали в моей памяти события из Ольгиной жизни, а их было немало. Генерал меж тем, не выпуская из рук фотографию Санфировой, все говорил мне о своей любви.

Я молча слушала и удивлялась: вдруг открыть сокровенные тайны своей жизни почти чужому человеку...(Голубева О.)

Галя Докутович 

Уже потом, читая ее дневник, все узнали, что она не долечилась, что, сражаясь, она скрывала от всех мучительные страдания, которые причиняла ей не зажившая до конца рана. На людях неизменно бодрая, веселая, она лишь наедине сама с собой признавалась: «У меня болит там, внутри...», «Опиум перестал действовать, опять поднимается боль...» И сама порой дивилась себе: «А вот ведь какая я! С тоской, большой и тяжелой, могу петь, смеяться и шутить: никто, глядя со стороны, не проник бы в душу».

Она воевала неутомимо, ничего не страшась. Щедрая ее душа жаждала опасностей, «без скидки на женскую бедность», как писала она в дневнике.

Когда Галя была в госпитале, к ней пришла первая любовь. Он был летчиком-истребителем. Снова и снова вспоминала она долгие, горячие и немного путаные разговоры обо всем, которые вела с любимым, — разговоры, в которых оба они не были откровенны до конца, считая, что, пока война, сердце должно молчать. Но в неотосланном стихотворении своему любимому Галя сказала все. Вот оно:

Где же ты, друг мой? Опять ты далеко,
Сокол мой ясный. И вновь я одна.
В сердце невольно вползает тревога,
Жалит змеей ядовитой она.

Хочется знать и о чем ты мечтаешь,
Хочется слышать, как ты говоришь.
Видеть хотя бы, как ты пролетаешь
В небе широком. Но ты не летишь!

Если б могла я своею любовью
Скрыть твое сердце от пуль и огня!
Пусть моей кровью и жизни ценою,
Лишь бы ты счастлив был, гордость моя!.." (Магид Л.)

Женя Руднева

 

"

Женя Руднева улетела в Москву.

Через две недели Женя вернулась в полк более жизнерадостная, чем всегда. «Она словно светилась изнутри», — вспоминают ее друзья. Встреча с родными и друзьями, сама столица, которую она покинула в тяжелые дни и которая теперь жила полнокровной жизнью, — все это произвело на нее неизгладимое впечатление.

Но была у Жени еще одна большая радость. Через день после своего возвращения из Москвы она вдруг объявила Евдокии Яковлевне Рачкевич нем