Аронова Рая

Ночные ведьмы

  65-летию Победы

   

Аронова Раиса

Аронова Раиса Ермолаевна - старший летчик 46-го гвардейского ночного бомбардировочного авиационного Таманского Краснознаменного полка (325-я ночная бомбардировочная авиационная дивизия, 4-я воздушная армия, 2-й Белорусский фронт), гвардии лейтенант.

Родилась 10 февраля 1920 году в Саратове в семье рабочего-железнодорожника. Русская. Член КПСС с 1942 года. Окончила среднюю школу, аэроклуб, два курса Саратовского института механизации сельского хозяйства имени М.И. Калинина. В 1940 году перевелась в Московский авиационный институт.

В октябре 1941 года Аронова пошла в Красную Армию. В 1942 году окончила Энгельсскую военную авиационную школу пилотов.

С мая 1942 года до победы над Германией в Великой Отечественной войне сражалась в составе 4-й воздушной армии на Северо-Кавказском, 4-м Украинском и 2-м Белорусоком фронтах. Принимала участие в обороне Кавказа, освобождении Крыма, Белоруссии, Польши, разгроме врага на территории Германии. Ранена 23 марта 1943 года. За боевые отличия награждена двумя орденами Красного Знамени (1943, 1945), орденами Отечественный воины 1-й степени (1944), Красной Звезды (1942), медалями "3а оборону Кавказа" и "За победу над Германией в Великой Отечественной воине 1941-1945 гг.".

Звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали "Золотая Звезда" № 8961 Раисе Ермолаевне Ароновой присвоено 15 мая 1946 года за 941 боевой вылет, нанесение большого урона противнику и проявленные при этом доблесть и мужество.

В послевоенные годы Р.Е. Аронова закончила Институт иностранных языков (1952). С 1961 майор Аронова — в запасе, жила и работала в Москве.

Умерла 20 декабря 1982 года. Похоронена в Москве, на Кунцевском кладбище.

   И.Дрягина "  Записки летчицы У-2. Женщины-авиаторы в годы Великой Отечественной войны. 1942-1945"

Аронова Р."Ночные ведьмы"

 

 

 

 Полина Гельман:

"Заканчивала я войну в экипаже русской летчицы Раисы Ермолаевны Ароновой. О ней без особого трепета не могу говорить. Ведь в одном самолете мы совершили более пятисот боевых вылетов. Как поется в песне, нас сдружило небо, общие бои...

Рая была прекрасным летчиком, не терялась в опасной ситуации, в лучах прожекторов, в обстреле. Сначала штурманом, а затем пилотом она совершила 960 боевых вылетов.

Нам с Раей одним Указом было присвоено звание Героев Советского Союза"

 

 

Р.Аронова:

 

"Припомнились строки из дневника Гали Докутович:

«Девушки вчера летали бомбить аэродром в Гостагаевской. Там «миллион прожекторов». И Наталке Меклин они сегодня снятся. Проснулась и села на кровати. «Натка, ты чего?» — «Понимаешь, не могу крепко заснуть — все время прожекторы снятся».

Нам всем до сих пор снятся иногда военные ночи: черной небо, слепящие лучи прожекторов, вспышки разрывов зенитных снарядов, пламя горящих самолетов. Просыпаешься с колотящимся сердцем. Потом с облегчением вздыхаешь: хорошо, что это только сон!"

 Р.Аронова:

 

...мы с мужем жили в маленькой комнатке многонаселенной коммунальной квартиры. Жила там одна женщина — ее все не любили за злой язык. Стою я как-то в общей кухне, варю кашу пятимесячному сыну. Вошла та женщина. Я, как и все жильцы, взбегала вступать с ней в беседы, но у нее была странная манера — рассуждать вслух, вызывая, таким образом, присутствующего на разговор. Так было и в тот раз.

— Гм, — усмехнулась она, вроде как отвечая на мой слова,— «воевали!» Знаем, как вы воевали и за что ордена получали!

Словно кипятком плеснули мне в лицо. Мгновенная вспышка гнева затмила разум. И не помню, как так получилось: рука, в которой я держала ложку, мелькнула в воздухе и...

 

— Караул, убивают! — завизжала злоязычница не своим голосом.

Она преувеличивала, конечно. Никто но выбежал на ее крик.

Я понимаю, что поступок мой был некрасивым. Но почему меня не мучает раскаяние? Наверно, потому, что мы до сих пор видим во сне войну. И еще потому, что нет сейчас среди нас таких славных девчат, как Дуся Носаль, Галя Докутович, Полина Белкина, Тамара Фролова и много других...

 

 

 

Май 1942 года. Донбасс

Р. Аронова:

Мой первый боевой вылет не оставил у меня особенно яркого впечатления: все проходило почти как на полигоне. Противник ничем себя не обнаружил — ни прожекторов, ни шквала огня и даже ни единого выстрела. В душе я была немного разочарована.

В течение нескольких последующих ночей боевые вылеты были похожи на первый —противник не обращал на наш самолет никакого внимания.

— Катя, знаешь, просто неудобно становится докладывать одно и то же: «Обстрелу не подвергались», — сказала я как-то Пискаревой.

— Ну, а что же делать?

— Мне даже порой кажется, что Ракобольская, выслушивая доклад, как-то подозрительно смотрит и, может быть, думает: «А были ли они над целью?»

— Ты слишком мнительная.

— Но ведь по другим стреляют!

— Значит, для нас еще пули не отлиты.

Настала ночь, когда мы с Катей Пискаревой полетели в тринадцатый боевой вылет. Я не верила в дурную славу «чертовой дюжины», так как, по моим наблюдениям, она всегда приносила мне удачу. Катя была об этом числе другого мнения.

— Ну, Раек, сегодня готовься к бою, — не то шутя, не то серьезно сказала она перед вылетом.

— Не бойся, Катюша, сегодня мне наверняка повезет,— серьезно ответила я, приложив ладонь к левому карману гимнастерки.

Пискарева поняла; всего час назад она поздравила меня с получением партбилета.

Хотя я вступила в кандидаты партии еще весной 1940 года, но за последние два года обстоятельства у меня складывались так, что я не могла оформить вступление в члены. Вначале, и связи с переводом в МАИ, возникли формальные препятствия — коммунистам института нужно было знать меня не менее года, чтобы дать рекомендацию. Но не прошло и года, как началась война. Я ушла в армию. В это время я уже сама поставила себе барьер морального порядка: «Подам заявление не раньше, чем после первого боевого вылета».

Впрочем, наверное, не я одна давала себе такую клятву. Наш полк вылетел на фронт почти весь комсомольским, и только с началом боевой работы парторганизация полка стала быстро расти.

Леля Евполова, техник нашего самолета, старательно и долго опробовала мотор перед вылетом. Провожая нас на старт, она помахала рукой и звонко прокричала:

— Ни пуха ни пера!

Летим уже с полчаса. В темном небе спокойно мерцают звезды. Густой ночной воздух прохладной струей бьет в лицо. Я всматриваюсь в черноту под самолетом. Похоже, идем верно.

— Через пять минут будем над Миусом,—сообщаю летчице.

По реке Миус проходила линия фронта. Река — ориентир надежный, различимый даже в самую темную ночь, ее не проскочишь. Вот она выделяется серой ниточкой на общем мутно-черном фоне земли. Вспышек выстрелов не видно, и с трудом верится, что здесь, по берегу, проходит передний край.

— Пересекаем линию фронта.

Катя кивает: «Поняла!»

Почти моментально все меняется: и воздух стая мутнее, и вроде гарью запахло, а от земли потянуло холодом — нечто подобное ощущаешь всякий раз, когда оказываешься над территорией противника.

Цель в десяти километрах от линии фронта. Начинаю отсчитывать долгие, тягучие минуты.

— Ложись на боевой курс,— говорю наконец летчице. Она удивительно точно выдерживает курс, высоту.

— Бросаю!

Самолет сразу делает ощутимый рывок вверх: четыре бомбы отделились от плоскостей. Несколько мгновений — и под нами рвануло. Цель накрыта.

— Теперь домой! Курс восемьдесят пять градусов,— с облегчением говорю я.

И тут... Что это, обстрел? Вокруг самолета густым бисером замелькали разноцветные огненные точки. Послышались зловещие хлопки зениток, появились шапки черного дыма. Я завертелась в кабине, ища выхода из огненной ловушки, в которую мы так неожиданно попали. В шутку говорят, что голова у штурмана должна свободно вращаться на триста шестьдесят градусов. Моя в тот момент вращалась, наверное, на все семьсот двадцать.

— Отворачивай вправо! Круче, круче! — тороплю Пискареву.

Но едва самолет повернул вправо, как перед мотором вспыхнул целый веер трассирующих пуль. Немцы давали нам первый предметный урок с использованием всех зенитных средств. На какое-то мгновение я растерялась: куда же теперь выводить самолет? Кругом все бахало, ухало, блестело, сверкало... А что, если уйти вниз?

— Катенька, попробуй...

Не успела я договорить, как самолет резко накренился и со свистом понесся к земле. Мы потеряли метров четыреста высоты, но положение не улучшилось. Огонь вокруг нас бушевал с прежней силой.

— Пойдем прямо курсом девяносто, может быть, так быстрее вырвемся, — предложила я в отчаянии.

И Пискарева повела самолет на восток. Прямо через шквал зенитного огня... Я замерла и ждала: сейчас мы либо взорвемся, либо загоримся — ведь невозможно пройти через сплошную огненную стену...

Лезть напролом сквозь ураганный огонь и выйти живыми и даже невредимыми — такое счастье выпадает на войне не часто.

— Вот видишь, мне всегда везет с чертовой дюжиной, — напомнила я Кате, когда мы пересекли линию фронта и ко мне возвратился дар речи.

— Я бы не сказала, что нам очень повезло, но на худой конец и так неплохо.

На аэродроме нас уже ждали. Леля Евполова очень волновалась.

— Все в порядке?

Беглый осмотр показал, что самолет получил десятка два мелких пробоин, но серьезных повреждений не было.

— Вот теперь могу сказать; все в порядке,— заключила Катя Пискарева.

Мы пошли на КП. Командир полка внимательно выслушала наш подробный доклад. А потом все трое — Бершанская, Рачкевич и начальник штаба Ракобольская — поздравили нас с настоящим боевым крещением и с благополучным возвращением.

В ту ночь мы с Катей Пискаревой сделали еще три полета. И, как во все предшествующие ночи, — опять ни одного выстрела по самолету. Но я больше не сетовала на судьбу; мы получили достаточно полное представление о зенитном огне.

Осень 1942 года. Ассиновская

 

В небе над Грозным было все черным-черно, горели нефтяные емкости после бомбежек. С трудом долетели до Ассиновской. Полк уже трое суток не летал на задания из-за пожаров и дыма горящей нефти.

Экипаж Пискаревой и Ароновой готовился к очередному боево­му вылету. К самолету подошла инженер по вооружению Надя Стрелкова.

- Аронова, возьми в кабину десяток немецких "зажигалок". Они небольшие, по килограмму всего. Перед тем как бросить бомбочку за борт, сними вот этот колпачок с носика бомбы, поняла?

- Поняла, давай твои "зажигалки".

Штурман сложила бомбочки на пол кабины, а Надя побежала к другому самолету.

Трофейные "зажигалки", или "электронки", как называли их лет­чицы, были новинкой, и нужно было успеть объяснить всем штурманам , как с ними правильно обращаться.   

     Бензозаправщик задерживался и не подъезжал к самолету Пис­каревой.

     Штурман Рая Аронова решила воспользоваться свободными минутами, чтобы устроить "зажигалки" в своей кабине поудобнее.

-"Чего они будут мешаться у меня под ногами? Положу-ка на си­денье, - подумала она. - Десять штук. Перед тем как бросить за борт, снять колпачок... Сколько же лишнего времени придется кру­житься над целью? Сниму колпачки сейчас, а потом буду бросать сразу по три-четыре штуки".

Сказано - сделано. Поснимала защитные колпачки, уложила бомбы с оголенными взрывателями на сиденье и, довольная своей находчивостью, уселась на них.

Полет прошел успешно. Цель была накрыта. Первой, кто подо­шел к самолету после приземления, была Надя Стрелкова. Она по­интересовалась, как штурман справилась с "зажигалками" и какой от них был эффект. Не без некоторой гордости Рая рассказала ей о своей "рационализации".

- Боже мой!- Всплеснула руками Надя. Это просто чудо, что вы остались живы! Ведь ты оголила чувствительные мембраны, и до­статочно было слабого удара, даже нажима, чтобы бомба загоре­лась под тобой! Как же ты не сообразила?!

Лето 1943 года. Кубань.

 

 Летчик гвардии лейтенант Аронова.

Пискареву и Аронову считали в полку "везучим" экипажем. Из самых сложных ситуаций они выходили невредимыми и с неболь­шим числом пробоин в самолете. Они и сами, видимо, уверовали в свое везение и летали иногда безрассудно смело.

Но вот на Кубани летное счастье стало им изменять. Немецкая оборонительная "Голубая линия", до предела насыщенная сред­ствами ПВО, представляла собой плотную огненную преграду.

Все чаще и чаще самолеты возвращались. С задания с многочис­ленными пробоинами в плоскостях, а экипажи - с неуемной дрожью в коленях.  .

В районе станицы Киевской у немцев среди множества других находился очень мощный "липкий" прожектор. Именно его необходимо было уничтожить в первую очередь, уж очень он мешал рабо­те ночников.

Катя и Рая получили задание уничтожить этот прожектор. По­дойдя к цели, их самолет попал в лучи целого десятка прожекторов противника, особенно цепко в них вцепился их "подопечный". Зе­нитчики, видя хорошо освещенную цель, открыли бешеный огонь по их самолету. И тут Раю толкнуло в бок чем-то острым,' горячим. Она охнула и ткнулась головой в приборную доску. Сознание не по­кинуло ее и, превозмогая сильную боль, она подняла голову и опять смотрела в прицел. Дернуть за бомбосбрасыватели сил еще хвати­ло. Рывок - и бомбы полетели вниз. Самый яркий луч погас, но ос­тальные, как щупальца гигантского спрута, крепко держали их са­молет в своих слепящих объятиях. Зенитки продолжали неистов­ствовать.. .

Утром в санчасти хирург делал Рае операцию. Сначала он из­влек из ран клочья от мехового комбинезона, брюк и на здоровен­ной своей ладони поднес все эти мокрые от крови лохмотья к ее лицу.

- Вот, отдашь начхозу. В обмундировании теперь не хватка.

     Ей стало хуже, и "шутка" не очень помогла терпеть невыносимую боль. Хирург начал вытаскивать из глубоких ран осколки зенитного снаряда. Их было бесконечно много, а он все считал:

... четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать...

     Когда он особенно глубоко залезал инструментами в рану, ей хотелось кричать, но она не осмеливалась: рядом, за фанерной пе­регородкой, находилась мужская палата.

- Очень больно, - почти шепотом говорила она хирургу.

     - Врешь! - рявкнул он так, что она уже и рта больше не раскрыва­ла, только еще крепче вцепилась в руку полкового врача Ольги Жу­ковской.

А за дверью стояла комиссар полка Рачкевич, "мамочка", и, на­блюдая сквозь щелку за операцией, потихоньку плакала...

 На Красной площади Герои Советского Союза М. Чечнева, П. Гельман, 

Р. Аронова. 1945 год